Прижитое дитё

Игнатий Зубин, не переодевшись с дороги, не сменив армейскую форму на цивильную одежду, выбежал за калитку посмотреть на неожиданный сентябрьский снегопад, да так там и застрял…

Картина перед ним предстала прекрасная: по белоснежной ковровой дорожке, с коромыслом на плече, плыла румяная Люба Садкова… И как только её ни называли в школе — и Садок, и Садко, и просто Садчиха, и даже почему-то Сэд. А в результате получилось вон что: вся в узорах первого снега, по улице плыла чудо-красавица.

Игнатий подождал, полюбовался.

— Здравствуй, Люба! – сказал он.

— Привет!

— Ну, как наши дела?

— А ничего, спасибо!

— Помнишь, как я тебя за косы-то драл?

— Что-то путаете, молодой человек! Это я кое-кого за вихры таскала!.. На побывку или насовсем, товарищ младший сержант?

— А вы будто не знаете!

— Откуда ж нам знать? Мы люди работные. Все в делах. Мелочами не интересуемся.

— В таком случае разрешите доложить: срок службы оттрубил достойно, демобилизован в запас!

— А не рано? Только ж конец сентября на дворе.

— Никак нет! Всё в своё время и в свой час!

Они стояли друг против друга и улыбались. Так что, если посмотреть на них со стороны — из соседнего двора, к примеру, или из соседского окошка (как это сделала бабка Загилиха), то можно было бы смело сказать: пара что надо!

Бабка Загилиха так и подумала. Она сунула ножки в растоптанные за прошедшую зиму валенки и задами шустренько просеменила к соседям. К одним, ко вторым, к третьим.

— Что скажу! – заверещала она попеременно там, там и там. — Садчиха Любка с Игнахой Зубиным стоит и лыбится, что невеста! А у самой ить прижитое дитё!..

Во-от! Прижитое дитё на деревне! Извечнейший позор. Извечнейший стыд. И срамота.

В городе с этим попроще, как бы и неприметно совсем. Да и дела там нет ни до кого. Для деревни же подобные дети — беда и клеймо длиннохвостого чёрта. Будут их всю жизнь величать байстрюками, суразами и кропивниками, а матери их никогда не познают семейного счастья. Разве что какой пришлый мужчина найдётся или позарится никчемный местный алкаш. Вдову или разведёнку в жёны возьмут, а таких вот бесстыдниц — ни за что, никогда! И как такое понимать — как святейшую целомудренность нашей деревни или как варварство каких-нибудь средних веков — неизвестно. Да и рассуждать на эту тему никто здесь не рассуждает. Позорище, и всё! Стыдобище, и всё! И срамота!

У Любки Садчихи — прижитое дитё, а в деревне столько ожидающих счастья чистых, непорочных невест, а этот Игнаха…

Мать Игнатия Ульяна как увидела эту картину, так и обомлела. Правда, когда-то она души не чаяла в Любке, молилась тайком, чтоб та не выскочила замуж, пока не вернётся с армии этот балбес, не посватается к этой красавице… Но то ж было давно. Да и не замуж выскочила Любка, а где-то так… прислонилась. Ульяна о том не нашла даже нужным написать и сообщить Игнату. И вот вам, пожалуйста! Эта пройда стоит и улыбается как ни в чём не бывало, а этот телок ни о чём и не подозревает.

Ульяна мимоходом схватила лопату, побежала будто подчистить дорожку от нежданного снега, выглянула за калитку.

— Игнаша! — окликнула она загипнотизированного сына. — Подь сюда, дело есть!

— Какое дело! — спросил Игнатий, не отрывая взгляда от румяной Любы.

— Ну, дело и дело! Зайди!

— Потом, мам.

— Я только что-то скажу!

Но Игнатий…

— Давай, помогу! — сказал Любе, берясь за коромысло.

— Да ты что?! — расхохоталась та. — Погонам коромысло не к лицу!

— Погонам, Любаша, всё к лицу.

— Игнатий! — предостерегающе закричала мать. — Да что ж ты и получаса дома не побыл! Счас отец с фермы придёт, что скажу?

Но, но, но…

— А ты, вроде, подрос! — заулыбалась Люба, налегке вышагивая рядом.

— Старался, чтоб быть тебе впору! Метр восемьдесят пять хватит?

— Вполне!

Вот такой дурацкий поворот…

Ульяна стрелой понеслась к Горошкиной Зинке.

— Зин! Беги парня свово от позору спасай! Его почтарька Любка уже подцепила!

Эта губы надула:

— Ну и пусть!

— Как же пусть? Соображаешь, что мелешь?! Она ж ему будет пудрить мозги!

— А мне что?

Loading...

Ульяна брякнулась на стул, во все глаза уставилась на Зинку.

— Ты в своём ли уме? — прошептала. – Мы о чём с тобою всё время мечтали?!

А та в плач.

— А ко мне он зашёл? А, зашёл? Уже сорок минут как приехал! Зашёл?

— Так… если будешь форс свой держать, через год не зайдёт!

— Ну и пусть!

— Ну и дура!..

От Зинки Ульяна метнулась на хозяйскую ферму куркуля Дедищева.

— Иван! — запричитала она. — Наш Игнаха!..

— Да слыхал уж, слыхал. Раструбили.

— Что же делать?

— Ничего не делать. Ну, понёс коромысло, как и положено настоящему мужику. Ну, донесёт. И вернётся. Что за дела?

Иван о Любке некогда тоже мечтал, как о невестке. Работящая, ладная девка. Хохотунья, певунья, душа… Больно доброй душой оказалась… Иван обиделся за разбитую мечту и не простил. Потому-то и был абсолютно спокоен: Игнаха — весь в него. И, если даже когда-то и смотрел на эту гренадёршу, то скоро не захочет в её сторону и глянуть. Это при условии, если смотрел. Но об этом Иван что-то и не слыхал. О Катьках всяких, о Зинках — да (на Игнатия многие девчонки в деревне заглядывались). А чтоб про эту почтальоншу Любку — нет.

— Не гоношись, — сказал он Ульяне спокойно. — Иди, к вечеру стол накрывай. Скоро гости придут… Чего вы все так загалдели? Дела нету другого?

«Дела нету». Дел полно — зима вон идёт!

Только ведь Игнахой Зубиным болели не только Катьки да Зинки. У Лизы Жавкиной, например, тоже был свой корыстный расчёт. У Верки Заножиной — тоже. А уж если, скажем, двум заядлым соперницам нужно срочно какую-то их общую с дороги убрать, они мигом становятся закадычными подругами.

И вот уже, взявшись под руки, они следом идут, и весело им — нету спасу!

— Осторожно, сержант! — с намёком Лиза кричит. — Там же скользко!

— Расшибиться можно нипочём! — вторит ей Вера.

А Любе всё это не очень приятно. Да и не привыкла она, чтоб кто-то ей воду носил.

— Отдай, пожалуйста, коромысло, — говорит она Игнатию. — Я сама донесу… ты всю воду мне расплескаешь.

— Расплескаю, ещё принесу!

— Да неловко мне как-то — без дела иду.

— Это мне должно быть неловко — не умею на коромысле воду носить. Но учиться-то надо? Надо! Ну и всё!

А с неба падает тихий первый снежок. На ресницах у Любы от смущения снежинки дрожат. А Игнатий сбоку всё поглядывает на Любу, поглядывает…

Люба, с тех пор, как родила, налилась и упруго, соблазнительно округлилась. Так что идущих следом Лизку и Верку с нею и сравнить никак просто нельзя! Измождённые долгим ожиданием какие-то козы, хоть и весёлые до не могу.

— Он же думает, что она всё ещё девка! — шепчет Лизка, давясь прям от смеха.

— А разве же нет?! — притворно-испуганно удивляется Верка. — Да ты что?!

И уже откровенно хохочут.

И за окнами деревенских домов, что вытянулись по обе стороны улицы, — всё светлые, добрые лица. И все они, провожая взглядами Игнатия с Любой, ждут чего-то небывалого и необыкновенного. Перемигиваются да перешёптываются. И вот ведь, что дико — все добрые. Они же для любого байстрюка отдадут самое лучшее, у своих отберут. А вот ждут конфуза, позора, беды. Целомудренно ждут, терпеливо… И торопливо выбегают из своих подворий, тоже следом идут…

Показался и дом Любы. И мальчонка этот, года полтора, в чёрной шубке. Ковыряется палочкой в первом снегу у калитки. Хорошенький весь из себя, синеглазый.

Лиза Жавкина, всех обогнав, бросается к нему, поднимает на руки и нежно тискает, целует.

— Ах, ты, мой дологой! — говорит. — Мой холосенький!.. Познакомьтесь, товалищ сержант, — Любин сын!

И тогда Игнатий Зубин медленно опускает коромысло с вёдрами на землю, смотрит на Любу.

— Неужто? — говорит.

И Люба, зардевшись, согласно кивает.

И собравшимся вокруг уже хочется плакать. Лизе, что опускает мальчонку на белую землю, тоже.

Эх, деревня, деревня, деревня моя!..

— Ну-к, Иван, подойди-ка сюда, — говорит сразу возмужавший Игнатий, и вынимает из кармана солдатских брюк малюсенькую жёлтую легковую машину.

— Он не Иван, — чуть слышно шепчет красавица Люба. — Он Игнатий.

— А писала, что, когда под сердцем носила, после моего призыва в армию, в честь моего отца хотела Иваном назвать. Да и я ему в письмах слал всё время приветы как Ивану.

— А потом подумала, пусть будет сюрприз. Разве плохо — Игнатий Игнатьевич Зубин?

— Звучит! — расплывается в улыбке высокий младший сержант, опустившись на корточки... — Ну-ка, иди к папке, сынок!

Автор: Геннадий Рудягин

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Loading...