Дорогая и любимая бабушка

В доме было тихо. Лишь размеренное тиканье часов нарушало эту тишину. Зловещую. Вот из-под печи появились черные руки. Немного повертевшись, они двинулись прямо к перепуганному ребёнку.

Страшные чёрные руки с длинными когтями. Их поскребывание по полу становилось всё громче и громче.

Руки приближались. Ближе, еще ближе, ещё…

— Бабушка!

— Внучек ты мой дорогой, а что такое, — дверь хаты распахнулась, и бабуля подхватила малыша на руки, — испугался, мой хороший. Я рядышком, не плачь.

Уткнувшись в пахнувшую свежим молоком душегрейку, ребенок улыбнулся. Потому что страшные руки испуганно скрылись под печь. Да и не справиться им со светом, который ворвался в дом вместе с любимой бабулей.

Мне было три года.

***

— А что ж ты натворил, золотой мой, — бабуля с улыбкой смотрела на гору, наваленную посреди кухни.

Мука, гречка, пшено, соль. Все было аккуратно высыпано на пол и перемешано. А на вершине «кулинарного шедевра» сияла горка черного перца.

— Быть тебе поваром, как дед. Жаль, не дожил. Он бы всему научил, что знал, — старательно скрывая усмешку, бабушка аккуратно смела «пирог», — внучек ты мой ненаглядный.

Мне было четыре.

***

— Ах ты ж дурень мой дурень, кто только вам вино купил? — Бабуля хлопотала над пьянющим в дрезину подростком, который что-то бессвязно лепетал, изредка хрюкая от смеха.

— Мы, это, ... зарплату отмечали… Бабуль... Мне за две... недели четвертной... Ик... А ... что ... там…, по стакану… на брата…

— На вот, попей, — и губ коснулась кружка с чем-то пахучим, — всыпать бы тебе, только ведь утром даже не вспомнишь.

И всю ночь она просидела у изголовья непутёвого внука, вздрагивая от каждого его вскрика. Слава Богу, обошлось.

Мне было тринадцать.

***

— Бабуля, это я!

В хату ворвался молодой солдат.

— Слава тебе Господи, — и, крепко обняв внука, она заплакала, — слава Богу, ты дома.

Мне было двадцать.

***

— Внучек, поздравляю с дипломом и юбилеем. Дай Бог, чтобы у тебя всё складывалось удачно.

И она крепко обняла улыбавшегося парня.

А когда он уезжал домой, перекрестила вслед, тихо прошептав:

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Мне было двадцать пять.

***

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Loading...

Мне тридцать.

***

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Мне тридцать два.

***

— Бабуль, я уезжаю на две недели в командировку. Далеко. Только не смей умирать. Всё будет хорошо. Еще погуляешь на моей свадьбе. Прошу, дождись.

Она приподнялась на кровати и обняла уже взрослого мужчину:

— Внучек мой любимый, дождусь, конечно, дождусь.

И перекрестила вслед, тихо прошептав:

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Не дождалась.

Мне было тридцать три.

***

— Здравствуй, бабушка, — я стоял у свежей могилы, заставленной венками, — что ж ты не дождалась, родная.

Говорят, что мужчины не плачут. Это неправда. Мужчины не плачут на людях. А когда рядом никого нет…

Я плакал. Плакал, вспоминая её голос. Плакал, вспоминая её руки. Плакал от того, что ничем не смог помочь.

Плакал, потому что не попрощался.

И видел я не могилу, а бабулю.

Она смотрела с улыбкой:

— Внучек мой любимый.

А когда уходил, прошептала вслед:

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Прошли годы.

По хате с визгом бегает уже мой сын. И стоило только отвернуться, как на полу был «испечён тортик» из муки, крупы и сахара.

Многое поменялось. Очень многое.

Неизменно только одно. Когда я прихожу на кладбище, то вижу не могилу, а бабулю.

Она всегда смотрит с улыбкой.

И тихо шепчет вслед:

— Спаси тебя Господи и сохрани.

Автор: Андрей Авдей

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Loading...