Бабка Анисья и кошачий Бог

Бабка Анисья вдовела уже седьмой год и, чего греха таить, вдовела с удовольствием. Тяжёлый человек был Степан Николаевич, можно сказать, душный: при нём даже дышать тяжко было, как-то воздуха не хватало что ли... И всё-то ему было не так. То блины недосолила, то пересластила, то рассаду рано открыла, то картошку запоздала сажать, то цыплят не тех купила. А вот умер легко: выпил за обедом свой стаканчик, крякнул и преставился.

После того, как деда не стало, у бабки Анисьи вдруг образовался досуг. Она распродала скотину, сократила огороды, разбила вокруг дома цветнички, высадила для синичек подсолнухи и, наконец, стала заниматься тем, что хорошо знала с малолетства от матери и от бабушки и к чему имела склонность — собирательством целебных трав.

Под потолком теперь сушились мята, зверобой, душица, мелисса, чистотел, пижма, таволга и много чего ещё, и в доме приятно и успокоительно пахло летом и лесом. Она выкинула всю посуду, у которой имелись сколы или трещинки, распаковала весёленький чайный сервиз, подаренный ей детьми ещё на пятидесятилетие, застелила стол новой скатертью и стала принимать гостей, своих деревенских подружек. Они пили травяной чай с какой-нибудь домашней выпечкой, обсуждали местные новости, сериалы, политику и даже спорт.

Если в деревне кто прибаливал, шли к бабке Анисье. Она составляла нужный сбор или отливала в бутылочку настойку, подробно объясняя, как пользоваться средством. В благодарность ей несли то баночку мёда, то кусок свининки, то пяток яиц, то какие-нибудь городские гостинцы. Бабка Анисья отнекивалась, но потом, после уговоров, всё-таки брала, чтобы не обидеть.

К ней стали чаще ездить сын и дочь, с внуками, и тоже привозили гостинцы. Иногда даже оставались с ночёвкой. А чего бы не оставаться? Дом-то большой, тихо, воздух упоительный...

Так она и прожила эти шесть лет в приятных заботах и трудах, в миру и в ладу с собой, природой и людьми.

Случилось всё на седьмой май её вдовства. Дождалась бабка Анисья хорошей погоды, взяла пару корзин и отправилась собирать подорожник. У неё уже давно были свои места для каждого растения, но в этот раз её почему-то захотелось перемены какой-то, чего-то нового, хотя что может быть нового в деревенских окрестностях для старожила...

И всё-таки она пошла в другую сторону, и не пожалела. В одном из овражков она обнаружила и взяла на заметку заросли чистотела, который был в её деле просто незаменим, и неподалёку лесную малину, тоже в изрядном количестве. День был замечательный, солнечный, но не очень жаркий. Она быстро набрала полные корзины листьев и уже двигалась по направлению к дому, когда услышала со стороны деревни то ли стрельбу, то ли приглушённые взрывы.

Бабка Анисья прибавила шагу, проскочила овражек с чистотелом и малиной, деревенскую свалку и выскочила прямиком к пруду. Поднимаясь по зелёному косогору, к дому Терещенковых двигалась, галдя, хохоча и матерясь, ватага подростков, возглавляемая тремя терещенковскими обалдуями — Лёшкой, Колькой и Сашкой. На бережку, прямо у воды дымились остатки костерка. Бабка Анисья сокрушённо покачала головой:

Манька Терещенко, кожа да кости, убивается на огородах да со скотиной, а эти три лоботряса маются от безделья... Эха... Что за жизнь... И тут краем глаза заметила в воде какое-то шевеление — то ли рыба от взрыва всплыла, то ли ласточка в погоне за мошкарой в воду упала и выплыть не может...

Бабка Анисья поставила корзины на траву и спустилась к воде. К своему ужасу она увидела барахтающегося довольно далеко от берега котёнка, привязанного за задние лапки к трём обгорелым петардам. Только ему удавалось их оседлать, как они сразу же переворачивались, и он опять оказывался под водой. Не раздумывая, как была в туфлях, не подоткнув подола, она полезла в ледяную воду, добравшуюся ей до груди, когда она, наконец, смогла достать котёнка. Выбравшись с трудом из пруда, она ножичком обрезала верёвки, сунула котёнка в корзину и, промокшая насквозь и замёрзшая, поспешила домой.

Котёнок, недель двух от роду (только-только глазки открылись), был сильно обожжён и изранен. Полдня провозилась с ним бабка Анисья, обрабатывала раны, устраивала место и туалет, то разогревала, то остужала ему молоко и пыталась его покормить, но он только метался и душераздирающе орал. В конце концов, она отрезала от старого вылезшего пухового платка нужный кусок, завернула в него котёнка и сунула себе запазуху. Там он быстро пригрелся, присмирел и затих, и она, время от времени проверяя, живой ли, занялась делами. К ночи ей удалось покормить его из пипетки, и она легла спать, удобно устроив его всё в том же куске платка у себя под одеялом.

Ночью разыгралась непогода. Бабка Анисья проснулась от шума ветра, дождя и раскатов грома. Она лежала в тёплой постели и думала о том, что вовремя успела набрать подорожник, что хорошо, что она пошла в этот раз другой дорогой, иначе бы котёнок утонул, и хорошо, что он поел: значит, выживет. А он как почувствовал, что думают о нём, завозился и принялся плакать. Бабка Анисья встала, зажгла свет и устроилась поудобнее покормить его. Теперь он уже сам жадно тянул молоко из пипетки, перебирал лапками и мурлыкал.

Только бабка Анисья опять прилегла, как в окно кто-то постучал. Она накинула халат, сунула котёнка запазуху и подошла к двери.

— Кто там? – настороженно спросила она.

— Открой, баб Анисья, свои…

Голоса она не признала, но подумала, что раз знают её имя, то, значит, действительно свои, и открыла дверь. В дом вошёл незнакомый мужчина в плаще с капюшоном на военный манер. Бабка Анисья растерялась.

— А что-то я вроде как вас не знаю… Вы чей будете и зачем пришли?

— Ничей, сам по себе. Как бы вам объяснить… Я – Кошачий Бог.

«Сумасшедший, как есть сумасшедший, убьёт небось…» — подумала она, отступая спиной к печи.

— Да вы не пугайтесь, пожалуйста. Я не сумасшедший. Я пришёл вас поблагодарить.

— Меня поблагодарить? За что?

— За котёнка, баб Анисья. За то, что спасли его…

— Да чего там благодарить… Котёнок он и есть котёнок, — невнятно пробормотала она и инстинктивно прижала к себе рукой жалкую ношу, невольно выдавая её месторасположение.

— Не скажите. Вы верующая?

Бабка Анисья оглянулась на бумажную икону в углу и перекрестилась. «Если антихрист, то сейчас исчезнет», — подумала она и тихо, но твёрдо ответила:

— Верующая.

Антихрист не исчез.

— Тогда как же вы можете сомневаться в промысле Божьем? Раз Он их создал, стало быть Он знал, что делал?

— Знал… — ответила бабка Анисья, как не выучившая урока второгодница.

— Ну вот. Я рад, что вы это признаёте и понимаете. Видите ли, этот котёнок был послан Алёшке Терещенко. Алёшка должен был взять его в дом и вырастить. Но он, сами видите, что сотворил. Теперь вся его семья угорит на Новый год. Ну, кроме Алёшки, конечно. Его не будет дома.

От ужаса глаза у бабки Анисьи расширились, и она дёрнулась к двери.

— Можете, конечно, их предупредить, но только всё это бесполезно. Теперь то, что должно случиться, обязательно случится. Мать, Марию Терещенко, должен был разбудить, почуяв дым, Мурзик. А теперь они всё равно угорят. Даже если вы их предупредите.

— Постойте, подождите… А если я предупрежу Маньку и отдам им Мурзика? Выхожу и отдам?

— Вот видите? «Выхожу и отдам»… Значит, вы понимаете, что если отдадите сейчас же, то он у них просто погибнет. Или его ещё раз запустят на петардах в космос. И, кроме того, кто вам поверит? Вы что, скажете им, что, мол-де заглянул тут к вам ночью Кошачий Бог и сказал то-то и сё-то? Они просто решат, что вы рехнулись. Извините… У вас случайно нет молока? А то в горле пересохло…

Бабка Анисья засуетилась, достала из холодильника банку молока, которую ей ещё вчера принесла Масличиха, налила в большую кружку и поставила на стол.

— Да вы присаживайтесь, — предложила она гостю, предварительно смахнув с табуретки несуществующую пыль.

— Спасибо, но я уже сейчас ухожу.

Гость выпил молоко, облизнул губы и сказал:

Loading...

— Значит так, баб Анисья, собственно, зачем я пришёл… В благодарность за спасённую тварь Божию вы награждаетесь исполнением одного любого вашего желания.

Бабка Анисья, уже поверившая в реальность происходящего, мысленно заметалась. Конечно, лично ей хотелось бы и того, и этого, в общем, много чего, а тут вспомнилось, что и у детей её проблем всяческих возок… Она в растерянности посмотрела в глаза гостю и только тут заметила, что они у него жёлтые, а зрачки вертикальные, и от удивления разом растеряла все мысли. Кошачий Бог усмехнулся.

— Знаете что, вы тут подумайте хорошенько. Всё-таки исполнение желания – вещь серьёзная. А я к вам в полнолуние приду исполнять. Если не возражаете.

— Да-да, спасибо, я подумаю… Спасибо вам…

— Ну, вот и договорились. Что же, тогда я пошёл.

— Ну, с Богом. Идите… С Богом…

Гость был уже в дверях, когда бабка Анисья крикнула ему вслед:

— А наш Стакан, кот наш, тоже был послан?

— Тоже, — улыбнулся гость. – Помните, он на ноябрьские разошёлся и разбил бутыль свата с вишнёвкой? Так она у него, у свата вашего, три года с косточками простояла. Сам пить боялся, а выбросить было жалко… Кто не умер бы, тот бы ослеп. Вот так-то.

Гость приветственно махнул рукой и вышел в темноту.

Бабка Анисья вспомнила, как давным-давно принесла домой подброшенного в электричку котёнка. Степан Николаевич очень тогда ругался и был против кота. Всё говорил, что ему теперь по стакану молока почём зря каждый день давать придётся. Но бабка Анисья тогда отстояла котика, и так он и стал зваться: Стакан да Стакан…

Остаток ночи бабка Анисья провела беспокойно. Она то ложилась и вроде бы даже начинала дремать, то вдруг просыпалась, и тогда разные мысли начинали плавать в её сознании: и страшная участь Терещенковых, и фантастическая возможность исполнения желания, и собственное умопомешательство, и вероятная продажа души дьяволу… И всё это то натыкалось друг на друга, то переплеталось, то расходилось в разные стороны и мешало сосредоточиться.

В шесть утра сон слетел окончательно. Она встала, полистала почти уже уполовиненный отрывной календарь на текущий год и, наконец, нашла то, что искала: полнолуние будет через четыре дня. Потом она установила очерёдность проблем и принялась их обдумывать.

Перво-наперво она решила для себя, что всё-таки с ума не сошла. Об этом свидетельствовали уже подсохшие грязные следы мужских сапог огромного размера на полу.

По части дьявола – тоже вряд ли. Он же не просил взамен исполнения желания продать душу, а даже совсем наоборот…

Теперь Терещенки. К ним она пойдёт часиков в одиннадцать, чтобы уже все утренние дела были переделаны, и чтобы можно было спокойно поговорить и невзначай перейти к новогодней теме, а также выспросить их о состоянии печи и аккуратно намекнуть на грозящую опасность.

Дальше шло самое приятное – исполнение желания. Желаний было много, а выбрать нужно было только одно. «Конечно, — думала она, — и холодильник новый купить пора, и нижний венец поменять, и шифер бы заменить на что-нибудь полегче, сейчас каких только материалов нет, были бы только деньги! Может, денег много пожелать? Чтобы на всё хватило? И сыну на квартиру, и дочке на то, на сё, ну, там, зубы сделать… А то и ладная, и красивая, да сколол ей передние зубы муж по пьяни, и сам же теперь щербатой называет… Дааа… Деньги – хорошо.

Вот только страшно, как бы сына-то с квартирой не обманули. Уж очень он простоват… Да и тёща, та ещё штучка… отберёт под каким-нибудь предлогом да и не отдаст… Господи, а где же я хранить-то их буду? Надо бы место определить, а то узнает кто, придёт и ограбит… да убьёт ещё… Или сына, не дай Бог… Вот тебе и деньги…»

В трудных размышлениях бабка Анисья дотянула до одиннадцати и, прихватив Мурзика, отправилась к Терещенковым, по дороге снова и снова обдумывая, что и как сказать.

Худющая Манька сидела на кухне за уже убранным столом, отдыхала. На другом конце стола пятилетняя Оксанка с куклой и ворохом разноцветных крошечных лоскутиков, как взрослая, ловко орудуя иголкой, шила лоскутное одеяльце. В намытой зале, шепчась, хихикая и толкая друг друга локтями, что-то мастерили трое старшеньких – Алёшка, Колька и Сашка. Бабка Анисья ещё раз глянула на тонюсенькие ручки Оксанки, сердце её сжалось, она открыла рот и – откуда взялось-то? – громовым голосом, чеканя каждое слова, скомандовала:

— А ну идите сюда, поганцы! Судить вас сейчас буду!

Весёлая компания в зале притихла. Манька побледнела и, вторя бабке Анисье, заорала:

— А ну идите сюда, поганцы! Что вы ещё натворили?!

Поганцы нехотя вывалились на кухню. Бабка Анисья вытащила котёнка и положила прямо на стол.

— В космос запускали или так – хотели посмотреть, как его живьём на куски разорвёт?

Переминаясь с ноги на ногу, троица молчала.

— Значит так. Слушайте, что я вам сейчас скажу. Господь наш ничего не делает зря. Может, он послал вам эту тварь Божию от милости своей, чтобы она когда-нибудь спасла ваши жизни. Может, вы угорите тут все на Новый год, и кроме него некому будет вас разбудить! Тебя, Алёшка, это не касается. Тебя, пакостника, по-другому накажут. Ты живой останешься, чтобы всю жизнь братьёв с матерью и сестрой малой вспоминать и казниться!

— Анисья Петровна, Господь с тобой, что ты говоришь такое?! – испугалась Манька. – Печка-то у нас – грех жаловаться! Ничё с ней не случится! Тяга-то вон какая!

— Молчи, Марья! Я знаю, что говорю. Натворили твои сыны дел, не расхлебать. Пойдём, Мурзик, домой. Пусть они теперь ждут беды, сами не зная откуда.

Бабка Анисья распрямилась и с царским достоинством вышла из дома. В тишине она дошла до калитки и только там уже услышала взрыв скандала.

Вскоре заплаканная Манька Терещенко выскочила на улицу и, озираясь, направилась в своей подружке Надежде, которой и пересказала весь разговор в подробностях. Надежда пригорюнилась, долго молчала, а потом, вздохнув, подытожила:

— Распустила ты своих пацанов до невозможности, Маша…

— И ты туда же? Или не знаешь, как мне жизнь достаётся без мужика с четырьмя-то детьми? Как я кручусь-верчусь каждый день, чтобы все были умыты, одеты да накормлены?

— Ты ещё скажи – побриты. Алёшке вон бриться уже пора, а ты всё тётёшкаешь, умываешь да одеваешь. Разве что не подтираешь… Вместо того, чтобы кошек взрывать, мог бы тебе помогать, бугай здоровенный…

— Что же мне делать-то теперь, Надя?

— Что теперь сделаешь? Беды ждать. Твои пацаны уже всё сделали. Бабка-то Анисья, сама знаешь, травница. И мать её, и бабка её травницами были…

Они долго ещё сидели и прикидывали, в какую церкву сходить, да кому помолиться, свечи поставить, к кому обратиться на предмет порчи и сглаза. Ничуть не успокоенная, а, наоборот, ещё больше расстроенная и напуганная, Манька ушла домой, а Надежда, выждав некоторое время, пошла по соседям. К вечеру притихшая деревня шёпотом обсуждала случившееся, и каждый вспоминал свои аналогичные грехи, явные и тайные.

А бабка Анисья, вернувшись домой, наскоро поела что было, накормила до отвала Мурзика и засела думать, что же ей такое пожелать. Постепенно к каждому рассматриваемому желанию стали цепляться воспоминания, которые надо было рассудить заново и по справедливости, ибо дело было серьёзным. Вот взять, к примеру, её детей. Говорила же она дочке не выходить замуж за вахлака этого, предупреждала, что драться будет.

Так вышла всё-таки. Получается, сама судьбу себе выбрала, и винить некого. Или сын, например… Не хочет с семьёй с ней в деревне жить? – Не хочет. Стало быть, чего там не пой, а в городе, в тесноте, да с тёщей ему лучше, раз не едет сюда. Да и сколько людей живёт в тысячу раз хуже… Вон, беженцы, например…

Бабка Анисья похолодела. Вот так, случайно выйдя на другой уровень человеческих проблем и несчастий, она вдруг поняла, насколько, в сущности, мелки задумки насчёт благоустройства её детей, не говоря уже о собственном. Из памяти полезли Чернобыль, Афганистан и Чечня, спид, бомжи, калеки, брошенные старики, умирающие от рака дети, террористы, войны, голод в Африке, убийцы-маньяки, проданные на органы младенцы, атомные бомбы – и бабка Анисья заплакала…

Автор: Анна Бессмертная

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Loading...