Пожалуйста, поддержите наш проект! Сейчас нам очень тяжело...

В деревне то было, в Ольховке...

Деревня носила странное название – Ольховка, прямо как в песне. И её звали Оля. До смешного – Оля из Ольховки. Это ж надо... Да еще и внешность у неё типичная – деревенская. Одна радость – глаза.

Цвет у них необычный, васильковый. Только Оля так всегда стеснялась, что эти свои глаза прятала. Воткнёт взгляд в землю и шагает вперёд, слегка вразвалочку, прихрамывая. За эту походку её Утей и прозвали. Да так к ней эта кличка прилипла, что по имени её только отец и звал.

Мать рано померла, Оле тогда года три было. Она на проулок по недогляду выскочила, а там парни на телегах гонки устроили, вот мама только и успела дочь в сторону пихнуть... А саму телегой зашибло, да видно так неудачно попало оглоблей, что она на месте и скончалась. А Олюшка ножку повредила, хроменькой стала.

Отец так больше не женился. Ходил несколько лет на другой посад к вдовой Алексеевне, частенько на ночь оставался, ну, это уже когда Оленька постарше стала. А потом Алексеевна собралась, да в город уехала. Поговаривали, что звала она его с собой, только, говорит, дочь в интернат сдай, зачем нам обуза...

– Папк, а чего ты тогда в город не подался? – спросила его как-то Оля, увидев, что он на крыльце сидит и вдаль тоскливо смотрит.

– В городе грязь, гам, а дитю должно на свежем воздухе расти, – он потрепал Олю по коленке, – особенно такой егозе, как ты.

Его палец, с черным от земли ногтём, щёлкнул Оленьку по носу.

– Так я уж и не дитё вовсе. Мне десять скоро, всё сама могу, а мужику негоже без жены, – Оля очень похоже скопировала соседку бабу Нюру.

Отец тогда только улыбнулся, но на крыльце боле не тосковал. Ударился в работу – дом требовал ремонта, огород опять же, скотина. Вот так и жили они вдвоём. Олюшка за хозяйку – стряпала, шила, корову доила, кур кормила. А отец из дома хоромы потихоньку отстроил с резным палисадом, ставнями узорчатыми, а на крыше петушок-флюгер. Это Оля в книжке детской увидала и у отца выпросила. А ему за радость доче приятность сделать.

Проблемы начались когда Олюшке семнадцать исполнилось – все девки по завалинкам с парнями, а она дома.

– Доча, ну, ты бы хоть на танцы сходила, – отец выглянул в окно, – вон, Глашка побежала... А может, тебе надеть нечего? – неожиданно осенило его.

Он задернул цветастую занавеску и оценивающе посмотрел на дочь.

– Если чутка расшить, а низ подбить...

Он покрутил Олю.

– Ща, я мигом.

Минут через двадцать он вернулся с кульком, его глаза подозрительно покраснели...

– Мамкино... Померяй...

Отец бережно развернул холщовую ткань и выудил что-то серебристое , воздушное...

Оленька таких платьев отродясь не видывала. К нему даже прикоснуться страшно было.

– Всё что от Лизиной бабки осталось, – произнёс отец, незаметно поглаживая пальцем ткань. – Мамка-то твоя голубых кровей была...

Оленька притихла – отец редко про неё рассказывал, потому что сразу слёзы его душили, а он не хотел, чтоб Олька это видела. Но она-то знала, что в такие дни он потом полночи на улице курил, поэтому и не лезла с расспросами. А постарше стала, сама собрала все мамкины вещи и в сундук спрятала, чтобы отцу воспоминания душу не бередили.

Вот и сейчас она попыталась остановить отца: «Не надо, тять...»

– Всё нормально, Олюшка, я готов, – он кивнул на лавку, приглашая сесть, – уже можно рассказать, ты должна знать...

Вот так Оля узнала про пробабку Елизавету, которую вместе с мужем расстреляли в 1917 году, только и успели они свою пятилетнюю дочь Наталью с няней в деревню отправить. Няня девочку за свою дочку выдала. Елизавета шкатулку с драгоценностями им в котомку сунула и свёрток с платьем: «Драгоценности продашь, а платье сохрани для Натальи, это моё свадебное.»

Няня так и сделала, только кроме платья еще и часть украшений сберегла. Их потом в войну на еду выменяли, а платье сберегли, да за него больше краюхи хлеба и не давали.

– Да вот ещё серёжки, – отец развернул на столе еще одну тряпицу, поменьше, в которой лежал синий с золотой вышивкой мешочек, – Лиза, мамка твоя, бывало, наденет платье, приложит эти сережки к ушам и кружит по хате, – он счастливо улыбнулся, словно вновь увидел танцующую жену, – а потом снова в мешочек их сложит и в сундук. Уши боялась дырявить, да и куда в деревне в таких висюльках, коров смешить токмо...

Отец осторожно вытряхнул содержимое мешочка на стол и Оля восторженно ахнула – синие капли словно вытекали из сверкающей россыпи прозрачных слезинок, образуя хвост павлина.

– Кулон еще такой же был, его в голод на полмешка муки обменяли, а серьги бабка твоя, Наталья, сказала умру, но не отдам, очень они ей глаза покойной матери Елизаветы напоминали. А когда твоя мамка родилась, Наталья сразу сказала – копия Елизавета, так и назвала её в честь бабки. А у тебя глаза мамкины, стало быть в аккурат для тебя сережки.

Отец подцепил двумя пальцами сережку и приложил к уху Олюшки.

И невзрачная деревенская внешность девушки вдруг преобразилась – глаза вспыхнули синью сапфиров, словно подсветились каменьями и уже не поймешь, что ярче сверкает. У отца даже дух перехватило, настолько его Олюшка изменилась.

А Ольга почувствовала, что сережки словно тёплые и такие родные, как будто она их всё время носила.

В тот же вечер Оля обработала иглу и нить самогоном, и проткнула мочки ушей. Дырочки зажили на удивление быстро, пару дней только голодной слюной потёрла, да ниточку покрутила. А на третий день срезала нити и серёжки вставила.

Хоть отец и говорил, что платье расшивать придётся, да ошибся – село на фигурку Оли как влитое. Только разве в таком по дереане пойдешь? Вздохнула Ольга, да сняла платье, не пришло еще его время. А с сережками не могла расстаться – платком их прикрывала, когда к колодцу за водой ходила.

– Утя не иначе запаршивела! – смеялась детвора.

Да что с них взять? Они хуже тёток, которые языки чешут. К насмешкам Оля давно привыкла, не обращала внимания, хоть и хотелось ей чтоб всед восторженно смотрели, а не хихикали, да слова обидные кидали.

Уговорил таки отец её на танцы сходить, только она наряжаться не стала, да и платок не сняла, так и пошла. И зря пошла, только всю спину об березу обшаркала. Парням до неё дела нет, а подруг у неё и не было. Но домой возвращаться не хотелось, чего папку расстраивать, пусть думает, что она веселится, танцует.

Поэтому Ольга прогуляться решила – воздух тёплый, июльский, травой скошенной пахнет, благодать. Она сама со дня Петра и Павла заготавливала травы, скашивала их серпом и подвешивала сушиться на чердаке. Вот и сейчас решила пройти знакомыми тропками, проверить не пора ли собрать донник, кипрей, багульник... Июль самый щедрый месяц – в лесу полно грибов, ягод, а сколько малины уже Оленька насобирала – лежит, сохнет, зимой чай пить будут с папкой.

Когда голоса стихли вдали, Оля стянула платок и накинула его на плечи. Потрогала пальцами сережки и улыбнулась. Вот сейчас она расслабилась, плечи распрямились, вечно опущенная голова поднялась, походка стала лёгкой, невесомой. Ольга мотнула головой и прислушалась к еле уловимому звону серёжек. А может и не было никакого звона, может ей казалось, может это в её сердце пели колокольчики.

Ветер донёс одуряющий запах багульника и она свернула с тропинки в сторону резкого аромата. Тихонько напевая, отодвигала руками ветки, пробираясь вперёд. Знакомые звуки прервали её пение. Ксссшшш... Ксссшшш... Это кто ж в такое время косить надумал? У них в деревне до десяти утра весь покос, по росе. Коли роса есть, значит день жаркий будет и всё высушит. И посуху косить только косу тупить. Ксссшшш...

Между деревьями просвет, а там поляна, на ней парень косой орудует. Смешно. Неловко. Словно впервые в руки взял. Ксссшшш... Оленька даже в кулачок прыснула, чем и выдала себя. Вот это слух у незнакомца! Она развернулась и было назад в лес сиганула, но сережкой за ветку зацепилась, да так и замерла на месте. Ухо больно, пальцами раз-раз – не отцепить. В душе паника – словно воришку застукали.

– Попалась птичка в силок, – насмешливый голос заставил зажмуриться, а пальцы всё пытались серёжку освободить. – От меня еще никто не убегал. – говорит незнакомец, а сам всё ближе подходит. – Да не боись, не съем я тебя, стой, не крутись, помогу... – сказал и жарким дыханием обдал с ароматом то ли хвои, то ли мяты, то ли всё вместе... – Вот и всё, птичка, – усмехнулся и Ольгу за плечи к себе повернул.

Только серёжки колокольцами охнули. Оля от ужаса глаза распахнула и застыла. Никогда она таких глаз не видала – чернее ночи. И ресницы, как у девицы до самых смоляных бровей. А незнакомец так и жгёт взглядом, аж в груди пожар разгорелся так, что вздохнуть нет мочи. Еле отвела взор, заметив, что в ухе у него, вот чудно, сережка блестит.

– Отпусти, – прошептала, а сама в душе взмолилась, чтоб не слушал её дурную.

Только разжались крепкие пальцы, отпуская Олюшку. И побежала она прочь, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по щекам.

А парень наклонился и платок поднял, что синеглазая обронила.

После того случая Ольга покой потеряла, так и тянуло в лес, авось снова незнакомца встретит. Так до зимы и промаялась, все дела из рук валились. Отец за неё переживать начал – обидел кто? Оля только обнимет его и плачет украдкой. Дома тяжко , а на улицу хоть совсем не ходи – задразнили.

Loading...

– Утя-хромоножка, выгляни в окошко, твой жених хромой пришёл за тобой!

– Брысь, сорванцы! – шугал их отец. – Поймаю, уши пообрываю!

А на Святки событие случилось – в их деревню тройка вороных ворвалась – на дугах бубенцы, в гривах коней ленты красные.

Все бабы высыпали на улицу, девки на выданье в платках пуховых красуются. Тройка мчит по проулку, а возница девкам насвистывает, а те хохочут. Так по всей деревне с гиком, свистом и промчались сани расписные. Разговоров было! Не столько о конях разряженных, сколько о красавце в санях. Все Святки девки на него гадали, валенки за забор кидали.

– А в ухе у него серьга, видали, – шептались бабы у колодца.

Оленька чуть ведро не опрокинула. Сердце затрепыхалось, щеки вспыхнули. Замешкалась специально, – не ослышалась ли?

– Волосы как сажа, кудрявые, – продолжает Нюрка, – не иначе цыган.

– Откуда им здесь взяться?

– Ой, бабоньки, поворуют всё!

– Как откуда? Ларион говорит они за лесом табор разбили.

– Вот уж беда так беда...

– А хорош чертяка!

И захохотали, шуточки легкомысленные отвешивая.

– Папк, а цыгане надолго в наши края? – Ольга, словно невзначай, спросила дома у отца.

– Да кто ж знает, доча, они народ кочевой – сегодня здесь, завтра там. Долго на одном месте не засиживаются.

– Так они уже с лета здесь, – проговорилась и язык закусила.

– А ты почём...

Тут у отца словно щёлкнуло внутри, отцовское сердце не проведёшь. Выпытал таки. Рассказала ему о той встрече Олюшка.

– Влюбилась что ли, горюшко ты моё? – расстроился отец.

А Ольга снова в слёзы... Вот так зима и прошла. Отец куда-то пропадать начал – наверное появился у него кто. Оля за него только радовалась. А на восемнадцатилетие он ей туфли подарил – серебряные, под платье, каблучок рюмочка.

– Куда же я в них, папка, пойду? – смеялась Ольга.

– А ничо, а найдём куда, – хитро улыбался отец.

А через неделю к их воротам всадник подъехал... Отец его в дом позвал, за стол усадил. Дочь кликнул.

Оля вязанье в сторону, волосы пригладила – вот она я. Как гостя увидела – ноги подкосились, еле устояла.

– Ну что, дочь, тут тебя сватать пришли.

А она и слова сказать не может.

Тут гость платок её из-за пазухи достал и к ней шагнул, платок протягивает.

Ольга платок хвать и юрк из избы. В сенях дух перевела, слышит хохочут отец с гостем. Ишь ты, весело им! Разозлилась. Явился не запылился! Кому он тут нужен! Платок на голову и убежала. Так и пряталась, пока не увидела, как цыган на коня вскочил и со двора не уехал.

– Ты же любишь его! – недоумевал отец.

Сложно возразить, только всё равно ногой топнула.

– Хороший он парень, Олюшка, – миролюбиво проговорил отец. – Он ведь сын барона, наследник. А ради тебя отказался от всего. Брат его Тамаш, что значит близнец – заместо его стал. Табор еще в то лето дальше на юг ушёл. А он один остался, стал дом строить. Я его после нашего разговора нашёл, помогал ему с домом. Он твёрдо решил, что жену надо в свой дом вести. Вот и старался. Уважаю таких, – отец сжал кулак, – кремень. За такого не боязно свою кровиночку отдать...

Тут у отца глаза намокли, Оля к нему кинулась, обняла, так и проплакали до вечера, от счастья.

– Ты платье мамкино надень на свадьбу, туфли опять же...

– А зовут его как?

– Стево. Коронованный, значит. Ну, я его Севкой кличу, он не обижается. Да и ты у меня княжеской крови – достойная пара.

Полночи с отцом проговорили. Судачить будут в деревне, а как иначе. Да не всё ли равно? Много ли от них добра Олюшка видела? А жить они, слава богу, будут за лесом, подальше от злых языков. Только папку не забывайте...

А через неделю вся деревня смотрела, как прекрасное создание в струящемся серебристом платье, в диковинных серёжках с синими каменьями, которые словно отражение её глаз, садилось в золочёную бричку, запряженную белым конём... Если бы не знали, что это Ути-хромоножки дом, так и не поняли бы кто это – уж больно хороша была девушка, словно принцесса.

– За цыгана замуж, – фыркнула Нюрка, – у костра спать, рогожкой прикрываться, фу.

– А я бы с таким и на голой земле спала, – мечтательно вздохнула Глашка...

– Ой, бабоньки, аж завидно стало...

– Вот тебе и Утя. Всем утёрла нос...

– Чеговой это ты, Григорий, свою девку столько лет прятал, – сердито пробурчал сосед, – у меня вон Мишку пора женить...

– Твой Мишка только на гармошке дудит, да самогон пьёт, – отрезал отец Ольги, глядя вслед удаляющейся бричке.

– Ну скоро вернётся, принесёт в подоле, – сплюнул сосед.

– Ты язык-то попридержи, – усмехнулся Григорий, – забыл, как мой кулак крепок?

Долго ещё не стихали разговоры в деревне. О чём им ещё судачить?

А Ольга на врача выучилась, ей Сева больницу построил рядом с домом. С близлежащих деревень стали к ней ездить – говорят, она врач от бога. Двое мальчишек у них родилось – близнецы. Цыганская кровь, только глаза как сине небушко...

Автор: Алиса Атрейдас

Дорогие наши читатели! Уже более 5 лет наша команда радует вас интересными историями, рассказами, сказками, стихами... Каждый из вас нашёл на страницах нашего проекта что-то для себя... И нам очень приятно получать от вас письма и сообщения с благодарностью за наш труд и за ту радость и то удовольствие, которое вы получаете листая наши страницы! Но сегодня мы вынуждены просить вас о помощи... Мы никогда этого не делали, а сегодня вынуждены... В сложившейся ситуации в мире никто не выиграл... и не выиграет... Сегодня нам не просто... Но мы хотели бы работать и дальше! Мы хотели бы оставаться на связи! Мы хотели бы радовать и видеть вас на наших страницах! Поверьте, даже несколько рублей - это тоже помощь! Пожалуйста, поддержите наш проект! Сейчас нам очень тяжело...((

Наши читатели из США и Европы могут поддержать нас переводом на этот счёт (биткоин): bc1qx0dn68ve5mtupgzkhnyvp36h62cuys8prljvqq Мы будем вам очень благодарны за любую вашу помощь...

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Loading...