Правда ли, что всыпать ремня — самый доходчивый способ коммуникации для детей? Сему очень ждали. И дождались. Когда уже потеряли надежду...

Правда ли, что всыпать ремня — самый доходчивый способ коммуникации для детей? Сему очень ждали. И дождались. Когда уже потеряли надежду. Девять лет ожидания — и вдруг беременность! Сема был закормлен любовью родителей. Даже слегка перекормлен. Забалован. Мама Семы — Лиля — детдомовская девочка. Видела много жесткости и мало любви. Лиля любила Семочку за себя и за него. Папа Гриша — ребенок из многодетной семьи.

Гришу очень любили, но рос он как перекати-поле, потому что родители отчаянно зарабатывали на жизнь многодетной семьи. Гриша с братьями рос практически во дворе. Двор научил Гришу многому, показал его место в социуме. Не вожак, но и не прислуга. Крепкий, уверенный, себе-на-уме. Гришины родители ждали Семочку не менее страстно. Еще бы! Первый внук! Они плакали под окнами роддома над синим кульком в окне, который Лиля показывала со второго этажа. Сейчас Семе уже пять. Пол шестого. Сема получился толковым, но избалованным ребенком. А как иначе при такой концентрации любви на одного малыша?

Эти выходные Семочка провел у бабушки и дедушки. Лиля и Гриша ездили на дачу отмывать дом к летнему сезону Семочку привез домой брат Гриши, в воскресенье. Сдал племянника с шутками и прибаутками. Сёма был веселый, обычный, рот перемазан шоколадом. Вечером Лиля раздела сына для купания и заметила ... На попе две красные полосы. Следы от ремня. У Лили похолодели руки. — Семен... — Лилю не слушался язык. — Да, мам. — Что случилось у дедушки и бабушки? — А что случилось? — не понял Сема. — Тебя били? — А да.

Я баловался, прыгал со спинки дивана. Деда сказал раз. Два. Потом диван сломался. Чуть не придавил Мурзика. И на третий раз деда меня бил. В субботу. Лиля заплакала. Прямо со всем отчаянием, на какое была способна. Сема тоже. Посмотрел на маму и заплакал. От жалости к себе. — Почему ты мне сразу не рассказал? — Я забыл. Лиля поняла, что Сема, в силу возраста, не придал этому событию особого значения. Ему было обидно больше, чем больно. А Лиле было больно. Очень больно. Болело сердце. Кололо.

Лиля выскочила в кухню, где Гриша доедал ужин. — Сема больше не поедет к твоим родителям, — отрезала она. — На этой неделе? — Вообще. Никогда. — Почему? — Гриша поперхнулся. — Твой отец избил моего сына. — Избил? — Дал ремня. — А за что? — В каком смысле «за что»? Какая разница «за что»? Это так важно? За что? Гриша, он его бил!!! Ремнем! — Лиля сорвалась на крик, почти истерику. — Лиля, меня все детство лупили как сидорову козу и ничего. Не умер. Я тебе больше скажу: я даже рад этому. И благодарен отцу. Нас всех лупили. Мы поколение поротых жоп, но это не смертельно! — То есть ты за насилие в семье? Я правильно понимаю? — уточнила Лиля стальным голосом. — Я за то, чтобы ты не делала из этого трагедию. Чуть меньше мхата.

Я позвоню отцу, все выясню, скажу, чтобы больше Семку не наказывал. Объясню, что мы против. Успокойся. — Так мы против или это не смертельно? — Лиля не могла успокоиться. — Ремень — самый доходчивый способ коммуникации, Лиля. Самый быстрый и эффективный. Именно ремень объяснил мне опасность для моего здоровья курения за гаражами, драки в школе, воровства яблок с чужих огородов. Именно ремнем мне объяснили, что нельзя жечь костры на торфяных болотах. — А словами??? Словами до тебя не дошло бы??? Или никто не пробовал? — Словами объясняют и все остальное. Например, что нельзя есть конфету до супа. Но если я съем, никто не умрет. А если подожгу торф, буду курить и воровать — это преступление.

Поэтому ремень — он как восклицательный знак. Не просто «нельзя». А НЕЛЬЗЯ!!! — К черту такие знаки препинания! — Лиля, в наше время не было ювенальной юстиции, и когда меня пороли, я не думал о мести отцу. Я думал о том, что больше не буду делать то, за что меня наказывают. Воспитание отца — это час перед сном. Он пришел с работы , поужинал, выпорол за проступки, и тут же пришел целовать перед сном. Знаешь, я обожал отца. Боготворил. Любил больше мамы, которая была добрая и заступалась. — Гриша, ты слышишь себя? Ты говоришь, что бить детей — это норма. Говоришь это, просто другими словами. — Это сейчас каждый сам себе психолог. Псехолог-пидагог.

И все расскажут тебе в журнале «Щисливые радители» о том, какую психическую травму наносит ребенку удар по попе. А я, как носитель этой попы, официально заявляю: никакой. Никакой, Лиль, травмы. Даже наоборот. Чем дольше синяки болят, тем дольше помнятся уроки. Поэтому сбавь обороты. Сема поедет к любимому дедушке и бабушке. После того , как я с ними переговорю. Лиля сидела сгорбившись, смотрела в одну точку. — Я поняла. Ты не против насилия в семье. — Я против насилия. Но есть исключения. — То есть если случатся исключения, то ты ударишь Сему. — Именно так. Я и тебя ударю. Если случатся исключения. На кухне повисла тяжелое молчание. Его можно было резать на порции, такое тугое и осязаемое оно было.

— Какие исключения? — тихо спросила Лиля. — Разные. Если застану тебя с любовником, например. Или приду домой, а ты, ну не знаю, пьяная спишь, а ребенок брошен. Понятный пример? И Сема огребет. Если, например, будет шастать на железнодорожную станцию один и без спроса, если однажды придет домой с расширенными зрачками, если ...не знаю...убьет животное... — Какое животное? — Любое животное, Лиля. Помнишь, как он в два года наступил сандаликом на ящерицу? И убил. Играл в неё и убил потом. Он был маленький совсем. Не понимал ничего. А если он в восемь лет сделает также, я его отхожу ремнем. — Гриша, нельзя бить детей. Женщин. Нельзя, понимаешь? — Кто это сказал? Кто? Что за эксперт? Ремень — самый доступный и короткий способ коммуникации.

Нас пороли, всех, понимаешь? И никто от этого не умер, а выросли и стали хорошими людьми. И это аргумент. А общество, загнанное в тиски выдуманными гротескными правилами, когда ребенок может подать в суд на родителей, это нонсенс. Просыпайся, Лиля, мы в России. До Финляндии далеко. Лиля молчала. Гриша придвинул к себе тарелку с ужином. — Надеюсь, ты поняла меня правильно. — Надейся. Лиля молча вышла с кухни, пошла в комнату к Семе. Он мирно играл в конструктор. У Семы были разные игрушки, даже куклы, а солдатиков не было. Лиля ненавидела насилие, и не хотела видеть его даже в игрушках. Солдатик — это воин. Воин — это драка. Драка это боль и насилие.

Гриша хочет сказать, что иногда драка — это защита. Лиля хочет сказать, что в цивилизованном обществе достаточно словесных баталий. Это две полярные точки зрения, не совместимые в рамках одной семьи. — Мы пойдем купаться? — спросил Сема. — Вода уже остыла, сейчас я горячей подбавлю... — Мам, а когда первое число? — Первое число? Хм...Ну, сегодня двадцать третье... Через неделю первое. А что? — Деда сказал, что если я буду один ходить на балкон, где открыто окно, то он опять всыпет мне по первое число...

Лиля тяжело вздохнула. — Деда больше никогда тебе не всыпет. Никогда не ударит. Если это произойдет — обещай! — ты сразу расскажешь мне. Сразу! Лиля подошла к сыну, присела, строго посмотрела ему в глаза: — Сема, никогда! Слышишь? Никогда не ходи один на балкон, где открыто окно. Это опасно! Можно упасть вниз. И умереть навсегда. Ты понял? — Я понял, мама. — Что ты понял? — Что нельзя ходить на балкон. — Правильно! — Лиля улыбнулась, довольная, что смогла донести до сына важный урок. — А почему нельзя? — Потому что деда всыпет мне ремня...

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Загрузка...